Почему у нас умирающие обречены на страдание?…

Помощь умирающим — это даже не реанимационный экстрим, а намного
сложнее. Не каждый выдержит на стыке земли и неба, где жизнь встречается
со смертью. Некоторые справляются. Например, Анна Сонькина,
врач-педиатр, консультант по паллиативной помощи службы «Милосердие»./
**Для тех, кто не знает, речь идет об облегчении страданий у неизлечимо
больных людей, чтобы оставшиеся дни, месяцы, годы были не чередой
мучений, а спокойным, а иногда даже счастливым периодом.**
Доктору Анне нет и тридцати лет.

**

Еще на четвертом курсе мединститута она пришла в Первый московский хоспис медсестрой. Начинала, правда, волонтером. У легендарной Веры Васильевны Миллионщиковой, возглавлявшей хоспис, было условие для кандидатов: шестьдесят часов безвозмездного служения и три месяца испытательного срока. Кто-то уходил сам, кому-то показывали на дверь. Анна Сонькина прошла проверку и поняла: ее место рядом с теми, кто вступает в последний этап болезни, когда обычные врачи капитулируют.
— Анна, первую смерть в хосписе помните?
— Мне было страшно, и я не очень помню детали. Из-за неуверенности в себе побоялась прийти в хоспис с улицы: «Не нужна ли вам медсестра?» И попросила, чтобы меня привел отец Христофор (Хилл), я ходила в церковь, где он служил. Меня очень плохо приняли. Присматривались: кто ты такая, подумаешь, пришла от священника! Та женщина была примерно пятидесяти лет, с черными, видимо, крашеными волосами, высохшая от долгой болезни, с желтухой. Она умирала. Началось пищеводное кровотечение. Была ночь. Вера Васильевна Миллионщикова сказала: «У нас положено, чтобы с умирающим человеком всегда кто-то находился рядом». Мне не нужно было куда-то бежать, спасать, реанимировать — делать то, что может отсрочить умирание. Я сидела рядом, смачивала женщине губы. Запомнила на всю жизнь: перед смертью очень сохнет рот.
*— Быть рядом с умирающим, смотреть, как истекает жизнь. Это
милосердное, но, мне кажется, такое тягостное для души служение. Ведь
традиционная медицина нацелена на победу.*
— Да, у большинства врачей призвание — спасать жизни. Я буду счастлива попасть к такому врачу. Но я не хотела бы оказаться в ситуации, когда надо спасать. Мне кажется, я не умею это делать, это не про меня.
— Был негативный опыт?
— Когда у нас в мединституте читали курс скорой помощи, я попросилась в педиатрическую бригаду. Первый же вызов к двухмесячному ребенку, неделю назад выписанному из больницы. Он родился с гастрошизисом. Это тяжелая патология — несращение передней брюшной стенки, когда кишки наружу. Ребенка несколько раз оперировали, шрамы были по всему животу. Заходим с врачом «скорой», и растерянная мама говорит: «Что-то с ним не так, он не дышит!» Синеть начал. Видно было, что ребенок умирает. Мы провели все возможные реанимационные мероприятия и все равно не смогли спасти. У меня в руках было это крошечное тельце. Я делала массаж сердца в первый и, надеюсь, последний раз в жизни. На работе недавно приглашали освежить навыки в сердечно-легочной реанимации. Я отказалась. Это не мое.
*— Наверное, в вас что-то надломилось из-за той детской смерти. Чуда не
произошло, обреченный ребенок погиб. Через такое переживание трудно
перешагнуть.*
— Возможно, причина в этом. Мы учимся на врачей в очень молодом
возрасте, когда все слишком сильно запечатлевается в памяти. Но с тех
пор не могу реанимировать людей. Если человек уходит из жизни, зовите
меня! Мое дело сидеть рядом с умирающим: держать его за руку, снять ему
боль. В хосписе я всегда знала, что сказать близким, когда умирает человек.
А что можно сказать в этот момент?
— Самое простое: «Мы с вами». Ситуация понятна: человек умер от неизлечимого заболевания. Никто не виноват. Но в тот момент, когда мы потеряли ребенка, у меня из сердца что-то рвалось, но я не смогла найти нужные слова, которые надо было сказать родителям, испытавшим тяжелейший шок.
— А вам когда-нибудь приходилось сообщать родителям о смерти их ребенка?
— Не приходилось, но я много раз разъясняла родителям, чем болен их ребенок и почему ему нельзя помочь. Если ситуация безнадежная, не следует дарить ложную надежду. Очень часто люди, скрывая от человека то, что с ним на самом деле происходит, просто говорят: «Слушай, ты сегодня лучше выглядишь!» Он воспринимает эти слова как надежду на выздоровление. Вера Васильевна, которая никогда никого не обманывала, могла сказать: «Вы сегодня лучше выглядите!» И человек понимал ее адекватно: «Я все равно умираю, но сегодня будет хороший день!» Категорически нельзя вселять ложные ожидания, заставляя больного верить в то, что не произойдет. Мы ведь делаем это ради себя, а человеку от этого фимиама не станет лучше. Он будет страдать и почувствует себя обманутым, потратив массу сил физических и духовных на борьбу, которая не имеет смысла. У него не останется времени подготовиться к смерти.
*— Но ведь есть случаи, когда человек с безнадежным диагнозом живет всем
прогнозам вопреки!*
— Когда речь идет о БАС (боковой амиотрофический склероз), приводят пример физика Стивена Хокинга, которому несколько десятилетий назад поставили диагноз. При этом заболевании у человека отмирают нейроны, которые отвечают за управление мышцами. Через три-пять лет после появления первых симптомов болезни наступает смерть, потому что перестает сокращаться дыхательная мускулатура. По сути, от удушья. Стивен Хокинг — счастливое исключение из правила, но он знает, что неизлечимо болен.
*— Тяжелобольные дети поражают какой-то взрослой мудростью. Они многое
знают про свою болезнь. Надо ли говорить им всю правду? И как отвечать
на вопросы о смерти, если их задает ребенок?*
— Дети с муковисцидозом долго болеют, в течение всей их жизни умирают их друзья, они все понимают. Если ребенок спрашивает о своей смерти, не надо делать то, что большинству кажется естественным. Он говорит: «Мне страшно. Я умру?» — а ему отвечают: «Ну что ты, это ерунда!» Маленький человек, который что-то предчувствует, оказывается в полном одиночестве. Иногда ты говоришь: «Я тоже боюсь», иногда признаешь: «Ты знаешь, да», а иногда достаточно задать простой вопрос: «А почему ты сейчас спрашиваешь?» — и услышать, что сегодня у него особенно болит. Он может к вопросу о смерти больше не вернуться.
*— На самом деле умирать никто не хочет: ни старые, ни молодые. Люди цепляются за жизнь. Вера Васильевна рассказывала мне, что бывают случаи, когда непонятно, из каких источников черпаются силы. Вот мать умирает, а дочь не может смириться. Недолюбила, недодала внимания и умоляет:
«Мамочка, не умирай!» И мама опять делает вдох. Еще страшнее, когда
нарушается естественный ход жизни и уходит ребенок. Трудно отпустить…*
— Нормально, что люди не хотят отпускать. Некоторые священники говорили матерям наших детей: «Вы эгоистичны, думаете только о себе». Мне хочется спросить такого батюшку: «Ты когда-нибудь терял ребенка? Что ты об этом знаешь?» У меня дочь провела ночь в реанимации, а я сидела под дверью. Мне никто ничего не говорил. И я молилась горячо, чтобы только дочь осталась жива. У нее была излечимая инфекция с хорошим процентом выживаемости, но, если бы она умирала от рака, я не знаю, молилась бы я так же горячо? Нельзя осуждать человека за его реакцию. Одна из функций паллиативной команды — сопровождение людей в ситуации утраты. От шока через отрицание, гнев и депрессию к принятию. Человек легче умирает, если он в стадии принятия. Для этого необходимо обезболивание, достойный уход. Люди должны умирать в человеческих условиях. Хосписы делают свое дело, но есть больные, которые туда не попадают: неонкологические или дети. И хосписы не могут решить эту проблему.
*— По данным Всемирной организации здравоохранения, в Дании полностью
обезболивают 100 процентов больных, в Великобритании — 95, в США — 50, а
у нас — всего один процент! Причем это только люди с онкологическим
диагнозом, к которым наша медицина проявляет хоть какое-то милосердие. В
хосписах пациенты избавлены от боли, но людей, умирающих не от рака,
туда не принимают. Как в такой ситуации работать в паллиативной медицине?*
— Хороший вопрос. Ты знаешь, что нужно больному, но этого невозможно
добиться, у тебя абсолютно связаны руки. В службе, где мы работаем с
БАС, это постоянные истории. Мы на этом выгораем. Наши лидеры
паллиативной помощи любят говорить: ничего не запрещено, пожалуйста,
назначайте. Но эти рекомендации Минздрава не привели к тому, чтобы наши
больные имели необходимые препараты. В одном частном медицинском центре
получили лицензию, там даже есть ставка врача паллиативной помощи. Задаю
вопрос: «Вы неонкологическим больным можете наркотические препараты
выписывать?» Отвечают: «Нет, боимся!» Вся эта сложная
забюрократизированная система устроена так, что если ты выпишешь морфин,
а кому-то не понравится, — ты сядешь. Если не выпишешь, тебе ничего за
это не будет. Врачи боятся обоснованно. И случай с Валентиной Хориняк,
которую в Красноярске чуть не посадили за то, что она выписала рецепт
умирающему, доказывает это. Никто не хочет вникать в ситуацию. Я была на
ток-шоу, посвященном этой истории. Врачи говорили: «Мы поступили бы так
же!» Вранье! Человек задыхается, кричит от боли. А лекарств нет. Что делать?
— Что испытывают ваши пациенты?
— Они испытывают боль. Нестерпимую одышку и удушье, которое снимается только наркотическими анальгетиками. Этим больным нужен морфин. Им его никто не выпишет, потому что нигде в наших устаревших инструкциях это не указано. Зато написано, что морфин угнетает дыхание. Уже весь мир продвинулся вперед. Это стандарт терапии больных с БАС. В итоге они испытывают страшнейшее удушье и, когда становится совсем плохо, вызывают «скорую», которая закономерно их интубирует. Люди оказываются на аппарате искусственной вентиляции легких (ИВЛ), и у них только два варианта: либо жить в реанимации и умереть от осложнений, либо родственники должны отдать все, что у них есть, залезть в долги и взять больного домой на портативный аппарат ИВЛ. Некоторые готовы страдать месяцами — лишь бы жить. Это их выбор. Но есть достаточно случаев, когда больные начинают просить их отключить. Они обездвижены, у них все болит. Они не могут ни есть, ни пить, а этот аппарат продлевает мучения. Но мы не можем отключить. Потому что в России это называется эвтаназия.
*— Что же получается? Разве я не имею права отказаться от медицинской
помощи? Если я не хочу, чтобы «скорая» везла меня в реанимацию, где меня
опутают проводами и будут кормить через зонд? Мне не дадут умереть дома,
в своей постели?*
— Знаете, от чего это зависит? Если все находящиеся в этот момент в квартире четким и очень уверенным голосом скажут: «Нет, сделайте только укол!», — тогда да. Врачи подпишут отказ от госпитализации и уедут. Но если они увидят в глазах родственников хоть какое-то сомнение — все, увезут насильно, потому что это потенциальная жалоба в дальнейшем. Если больной умрет и возникнет подозрение, что это случилось из-за того, что его не госпитализировали, то никакие отказы не помогут. Врача могут обвинить либо в эвтаназии, либо в причинении смерти в результате ненадлежащего исполнения лицом своих обязанностей. В России законодательство вокруг смерти и лечения умирающих очень противоречиво. Да, есть положение, что любой человек имеет право на отказ от медицинской помощи, но существует еще больше положений, которые накладывают на врача огромную ответственность в случае смерти больного.
*— А если ничего не предпринимать и отпустить все на волю божью? Разве
это не та же эвтаназия, только щадящая?*
— Я категорически против эвтаназии — активного введения врачом человеку лекарства, чтобы его убить. Пассивную эвтаназию нигде в мире эвтаназией не называют. Это решение человека отказаться от лечебных мероприятий, которые, с его точки зрения, неадекватны и продлевают его страдания. Он должен иметь право умереть своей смертью, без искусственного вмешательства в то, что невозможно обратить. Но в нашей стране каждого пациента лечат до смерти, констатированной после 30 минут неэффективных реанимационных мероприятий.
*— Анна, вы учились на Западе. Приходилось встречаться с врачами,
которые выполняли это действие — эвтаназию?*
— Я специально ездила в Голландию на интенсивный курс биоэтики умирания и смерти. По статистике, 60 процентов врачей хотели бы никогда не участвовать в эвтаназии.
— Сам больной тоже может это сделать.
— А это уже ассистированное самоубийство. Чисто этически разницы нет никакой. Врач, вкалывающий лекарство, и врач, дающий больному стакан с ядом, поступают одинаково. Разница только в психологическом воздействии. У нас настолько боятся всего, что попахивает эвтаназией, что отказывают людям в праве на естественную смерть в своей постели с лекарствами, которые облегчают эти последние минуты. И позволяют провести их в отчаянии с единственной мольбой — скорей бы умереть. То есть помощь заключается в том, чтобы вытащить человека из постели, оторвать от родных, приковать голым к железной койке реанимации, опутать проводами и не пустить близких.
— Могут и к детям не пустить?
— Могут. Такие правила. Все зависит от человеческого фактора. Многие реаниматологи думают, что это ни к чему. Зачем вам видеть ребенка, который на волосок от смерти? На мой взгляд, это непрофессиональный подход. Когда ребенок умирает, ему необходимо, чтобы рядом был родитель. Доказательств масса.
— Наверное, рядом с мамой ему не так страшно?
— Каждая мама знает: ребенок быстрее выздоравливает, когда она рядом. А ребенок умирающий испытает меньше боли и страха, если он не один, а с родителями. Это азы. И если ты профессионал, ты понимаешь, что переживание утраты для родных произойдет мягче, если они могли присутствовать в эти минуты. Сказать последние слова, держать за руку, перекрестить лоб, поцеловать. Но чаще бывает иначе. Родители стоят за дверью реанимации, когда их ребенок умирает. А если это происходит ночью, они узнают о смерти утром, когда придут справиться о его состоянии. По телефону такие вещи не сообщают. На мой взгляд, практика запретов — это уход от ответственности. Если ты пустишь родителей в реанимацию, они увидят, что больные в пролежнях, голые, привязанные к кроватям. А кто-то начнет плакать, истерить, задавать лишние вопросы. Кто умеет с этим работать? Порой наша медицина ставит людей в такую ситуацию, что они начинают мечтать о смерти.
— Верующим людям уходить легче?
— По-настоящему верующим — да. Мне жаль, если для кого-то это прозвучит как ересь, но настоящая вера и декларирование себя в качестве православного человека — разные вещи. А иногда видишь настоящую глубокую веру у человека, который никогда не скажет: «я — православный!» Он не повторяет через слово «спаси, Господи», не крестится на каждую икону, но ты видишь веру его в момент прощания или принятия смерти.
*— В надежде на исцеление люди ездят по святым местам, прикладываются к
чудотворной иконе, пьют воду из святого источника. Помогает?*
— Есть люди, которые делают все это просто из суеверия: «я поеду — и произойдет чудо!» Другие идут за духовной подпиткой, просить сил, мудрости. Я искренне верю, что можно вымолить человека. Бывают случаи, когда кто-то вопреки всему жив. Это всегда чудо.
*— Анна, а как вы относитесь к такой теории, будто болезни детей за
грехи родителей?*
— Это помогает только священнику, который не знает, что сказать матери. Не умеет поддержать, не понимает, зачем люди идут в церковь. И мать начинает заниматься самобичеванием и каяться. Вместо того чтобы быть рядом с ребенком.
Елена Светлова
Источник: mk.ru

Tags:

Комментариев пока нет.

Добавить комментарий


Беркегейм Михаил

About Беркегейм Михаил

Я родился 23 ноября 1945 года в Москве. Учился в школе 612. до 8 класса. Мама учитель химии. Папа инженер. Я очень увлекался химией и радиоэлектроникой. Из химии меня очень увлекала пиротехника. После взрыва нескольких помоек , я уже был на учете в детской комнате милиции. У меня была кличка Миша – химик. Из за этого после 8 класса дед отвел меня в 19 мед училище. Где меня не знали. Мой отчим был известный врач гинеколог. В 1968 году я поступил на вечерний факультет медицинского института. Мой отчим определил мою профессию. Но увлечение электроникой не прошло, и я получил вторую специальность по электронике. Когда я стал работать врачом гинекологом в медицинском центре «Брак и Семья» в 1980 году, я понял., что важнейшим моментом в лечении бесплодия является совмещение по времени секса и овуляции. Мне было известно, что овуляция может быть в любое время и несколько раз в месяц. И самое главное, что часто бывают все признаки овуляции. Но ее не происходит. Это называется псевдоовуляция. Меня посетила идея создать прибор надежно определяющий овуляцию. На это ушло около 20 лет. Две мои жены меня не поняли. Я мало времени уделял семье. Третья жена уже терпит 18 лет. В итоге прибор получился. Этот прибор помог вылечить бесплодие у очень многих женщин…