Интервью с военврачом: бояться просто нет времени

В ходе операции «Нерушимая скала» погибли 64 военнослужащих Армии
обороны Израиля. Потери были бы значительно выше, если бы не
самоотверженные действия армейских медиков — срочников, кадровых военных
и резервистов. О том, как действуют врачи под огнем противника, нам
рассказал батальонный врач бригады НАХАЛ Давид Рехтман./
Наш собеседник приехал в Израиль 14 лет назад после окончания Свердловского медицинского института. Подтвердив лицензию, был призван в армию в качестве врача. Работает старшим врачом детского приемного покоя больницы «Адаса» (Ар а-Цофим). Армейская специальность — батальонный врач в звании капитана.
Насколько то, что вы делаете на поле боя, отличается от работы в приемном покое?
Патология бывает та же самая — раны те же раны, болезни те же болезни. Отличаются процесс принятия решений, оборудование. Само собой, и поведение людей тоже. Например, 20-летний парень, который приходит в приемный покой с осколком в ноге, особого возбуждения у медицинского персонала не вызывает. Никто не стреляет, в тебя не летят ракеты, ты знаешь, что он у тебя в руках, что его никуда перевозить не надо.
На поле боя все по-другому. Вместо того, чтобы держать все стерильным, ты все выкладываешь из 30-килограммового рюкзака. В этом рюкзаке — фактически весь приемный покой, только уменьшенный. В тебя стреляют, ты должен принять решение, нужно ли его эвакуировать, и если да — то как: на танке, в БТРе, на вертолете или пешком. Насколько это срочно, может ли он подождать два часа, пока все не утрясется — нас утрясут или их утрясут.
Репутация израильской медицины очень высока. Касается ли это и военной медицины тоже?
Израильская армейская медицина находится на одном из первых мест в мире. Мы используем новейшие разработки американской армии, а та — последние наши разработки. Очень многие новшества, которые есть у американцев, на самом деле изобретены здесь. Да и факты свидетельствуют, что ЦАХАЛ — неплохое место по части медицинского обслуживания.
Подсчитывали ли вы, сколько дней провели в секторе, сколько времени были под огнем, и скольким раненым оказали помощь?
Раненых у меня было 12 человек, под огнем в разных ситуациях были несколько часов. А на территории сектора я находился приблизительно три недели. Меня призвали с первого дня операции: мы не сразу зашли, но все время наземной операции я был в секторе с солдатами. Кроме двух последних дней, когда меня просто вытащили.
Были и тяжелораненые?
К моему большому счастью и к счастью солдат (тьфу, тьфу, тьфу, стучу по дереву) ранения были легкие или средней степени тяжести. Самые серьезные раны — перебитые осколками противотанковых ракет носы и рты. Двум солдатам потребовались операции, чтобы восстановить челюсти и носы. Основная моя функция в такой ситуации — это принять решение ничего не делать на поле боя и срочно эвакуировать. Ведь можно начать совершать «геройские» поступки, которые просто их убили бы.
Что в это время происходит вокруг, и как вам удается от этого отключиться, чтобы выполнять свою работу?
Умение отключаться приходит с опытом. Я прошел через «Защитную стену», через Вторую ливанскую войну, было время научиться. Бежишь в ту сторону, где раненые, независимо от того, что в тебя стреляют. Думаешь о том, что должен сделать ты, а не о том, что могут сделать с тобой. Нет никаких инструментов, которые учат тебя вести себя правильно на поле боя. Это или есть, или нет, к кому-то это приходит, к кому-то — нет. Но сказать, как это делается… Не думаю, что кто-то сможет ответить. Есть раненые — и ты идешь к ним.
Отдаете ли вы себе отчет в том, что это опасно, или включается «автопилот»?
Когда ты далеко от места, где все происходит, и у тебя есть несколько секунд подумать, тогда действительно в тебя вселяется страх. Помню, в Ливанскую войну нас попросили отправиться к раненым, которые были в подбитом танке. До них было несколько километров, и пока мы добирались на другом танке я начал ощущать, что что-то будет не так. Но сомнений в том, что надо ехать, не было — сели в танк и поехали.
Но во время столкновений в Газе времени думать не было. Я был с подразделением, которое попало под ракетный обстрел. Там не до сомнений. Стреляют — стреляют. Ты бежишь и лечишь. Да там и лечить не надо было — только перевязывать, давать обезболивающее и эвакуировать. Все это время по нам продолжали стрелять, взрывались ракеты… Ну и что?
Оправдано ли присутствие на поле боя врача вашей квалификации?
Я думаю, что да. Это дает возможность принять правильное решение и оказать необходимую помощь тем, кто без этого может в течение 15 минут погибнуть. Когда врач или фельдшер с армейской квалификацией, знающий, что нужно делать, находится в двух минутах от раненого, это меняет ход событий.
Когда ты оставляешь право принять решение обычным военным, то понятно, что их будет интересовать, как с наименьшими потерями выполнить боевую задачу. Но раненный солдат останется позади. Когда есть возможность делать обе вещи параллельно, всем спокойней. И военным спокойнее, что кто-то принимает эти решения за них.
На вашем постоянном рабочем месте вы никогда не знаете, кто придет к вам. В боевых условиях вашими пациентами становятся знакомые вам люди, с которыми вы провели много времени вместе. Как это влияет на вашу работу?
В израильской армии с огромной симпатией и уважением относятся к военным врачам. Несмотря на то, что нам под сорок, а солдатам около двадцати, мы много в чем можем дать им фору. Мы вместе спим, вместе стоим на страже, вместе едим и вместе идем под пули. Конечно, екает сердце, когда ты видишь, что тот, кто прикрывал тебя справа или сзади, упал. Но ты подавляешь эти эмоции и продолжаешь действовать на автомате. Выбора-то все равно нет. У меня был случай, когда я нашел бездыханным своего хорошего товарища, с которым говорил за полчаса до этого. Но отключаешься и делаешь то, что надо.
Одна из особенностей действий в секторе Газы — присутствие гражданского населения на поле боя. Приходилось ли вам оказывать помощь палестинцам?
В районе, где мы действовали, мирного населения не было — все эвакуировались. То, что там одни боевики, выяснилось в первых же столкновениях. Мы знали, что когда на поле боя появляется машина скорой помощи, ее задача — не эвакуировать раненых, а перебрасывать террористов с места на место.
Но если бы возникла необходимость оказать медицинскую помощь террористу или мирному жителю — я бы ее оказал. В этом у меня тоже есть опыт. Делаем для них то же самое, что делаем для всех остальных. Тут различий нет. Раненый остается раненым, а стрелял он в меня или нет — разберемся потом.
Когда я работаю в больнице, то 80% моих пациентов — арабские дети. Большая часть их матерей на иврите вообще не говорят — я разговариваю с ними на арабском. Я знаю, что часть матерей приходит в одиночестве, потому что их мужья сидят в израильских тюрьмах, а политические взгляды этих матерей мало чем отличаются от взглядов их мужей. Ну и что — это наша израильская специфика.
Медицина часто воспринимается в Израиле как «русская» профессия. В армии дело обстоит так же?
В последние годы в армии это не особо заметно, поскольку волна репатриации спала. Но когда я призывался, среди армейских врачей было огромное количество «русских» ребят. Многие из них остались в армии и сделали блестящую карьеру. Такая ситуация была и 30 лет назад. Мой босс, завотделения в Ар а-Цофим — тоже «русский», дослужившийся в армии до подполковника медицинской службы. У того, кто имеет голову на плечах, руки, сердце и совесть, все получится, неважно, русский он или нет.
Постоянный врач моего батальона — тоже «русский». Его зовут Моше Хасин, он приехал в Израиль в трехлетнем возрасте. По сути, желторотый птенчик, но замечательно функционировал. Идеальная подготовка, сноровка, дисциплина. Когда у него были раненые, он принимал правильные решения… «Русский» врач был и в параллельном батальоне бригады — Ян Нимковский, тоже из нашего института.
Удавалось ли вам поддерживать контакт с ранеными? Как вообще происходит их «передача» — ведь вряд ли есть история болезни и т.д.
Разумеется, ее нет. При первом столкновении мне пришлось эвакуироваться с одним из раненых, чтобы продолжить оказывать помощь до его прибытия в больницу. Там я передал его следующему врачу. В израильской армии существует цепочка, и я всего лишь ее первое звено.
Что касается раненых, то пока я был в Газе, контакт с ними поддерживать было невозможно. Но когда я вышел, то узнал, что ребята из батальона едут их проведать. И я поехал с ними. Пришлось отложить часа на три встречу с семьей, но в данном случае они были на равных правах.
Операция в секторе еще не завершилась, но в израильском обществе уже началась полемика о том, оправданы ли понесенные потери. Что вы думаете об этом как военврач?
Это вопрос не ко мне, а к политикам. Цена боев высока, и жалко каждого солдата. Я серьезно не знаю, стоят ли несколько лет спокойствия на юге 60 положенных душ. Это и не мое дело. В этой ситуации я могу только уменьшить число потерь. Это то, что я должен сделать.
Источник: newsru.co.il

Tags: , , ,

Комментариев пока нет.

Добавить комментарий


Беркегейм Михаил

About Беркегейм Михаил

Я родился 23 ноября 1945 года в Москве. Учился в школе 612. до 8 класса. Мама учитель химии. Папа инженер. Я очень увлекался химией и радиоэлектроникой. Из химии меня очень увлекала пиротехника. После взрыва нескольких помоек , я уже был на учете в детской комнате милиции. У меня была кличка Миша – химик. Из за этого после 8 класса дед отвел меня в 19 мед училище. Где меня не знали. Мой отчим был известный врач гинеколог. В 1968 году я поступил на вечерний факультет медицинского института. Мой отчим определил мою профессию. Но увлечение электроникой не прошло, и я получил вторую специальность по электронике. Когда я стал работать врачом гинекологом в медицинском центре «Брак и Семья» в 1980 году, я понял., что важнейшим моментом в лечении бесплодия является совмещение по времени секса и овуляции. Мне было известно, что овуляция может быть в любое время и несколько раз в месяц. И самое главное, что часто бывают все признаки овуляции. Но ее не происходит. Это называется псевдоовуляция. Меня посетила идея создать прибор надежно определяющий овуляцию. На это ушло около 20 лет. Две мои жены меня не поняли. Я мало времени уделял семье. Третья жена уже терпит 18 лет. В итоге прибор получился. Этот прибор помог вылечить бесплодие у очень многих женщин…